Кино > Интервью > подробно

Интервью

Клятва Гиппократа

Через несколько дней в программе "Мастера" международный кинофестиваль в Торонто впервые на американском континенте покажет фильм Александра Сокурова "Молох" - о жалкой жизни полного комплексов создания по имени Адольф Гитлер. Как и все фильмы этого режиссера, "Молох" трудно начинал свой путь по экранам. Он не был понят в Канне, хотя и взял там приз за сценарий. Но чем дальше, тем больше к нему интерес в мире. Трудности взаимопонимания очевидны. Для фестиваля фильм - акт артистический. Для коммерческого проката - зрелище, которое можно продать. Для Сокурова - это поступок.


Мы говорим сразу после того, как ушли заинтересовавшиеся фильмом японцы.


- Что они думают о картине?


- Считают ее предупреждением. Считают, что в картине есть масштаб частной жизни и масштаб исторического расследования. Не мне судить, насколько это справедливо... В Азии мало знают об европейской истории. Мы мощно разделены. Это разделение мира имеет не абстрактно-гуманитарный, а вполне практический характер. Например, нацизм для них явление сугубо историческое.


- Да ведь и в Канне, я видел, просто не захотели углубляться в смысл фильма.


- Не все. У меня там было несколько круглых столов с журналистами, и то понимание, которое они проявили, - огромная честь для меня. Были хорошие отзывы о фильме в немецкой прессе. А на фестивале - что ж, наша картина там "мимо процесса". Она не лучше, не хуже - просто никак не пересекается с тем, что там показывают. Это понятно. Мы очень разные. Разная история, разная интуиция, разные культурные традиции. Наша традиция - синтез, в Европе - анализ. Но есть вещи, которым аналитическим путем не постигнешь. Анализируя, невозможно осмыслить Достоевского - только синтезом, собиранием. Достоевский существует в единстве, его нельзя разлагать на части. Точно так же как нельзя анатомировать и сам русский язык. У европейцев другие инструменты жизнеисследования. Там это - дробление. Но если дробить, ничего не поймешь в таком явлении, как нацизм. Им трудно понять, что зло заурядно, неромантично и неэкзотично - нормально. С течением времени дистанция между нами увеличивается. И это меня тревожит больше всего.


- Вы так верите в особенность русского пути? Но есть ли тут тропинки навстречу?


- Есть пересечения, очень кратковременные. Никогда не было так, чтобы мы долго шли одной дорогой - непременно вдруг расходились в разные стороны. Даже война с фашизмом нас не объединила, а в каком-то смысле даже разъединила. Еще больше оттенила эти контрасты.


Для меня нет сомнений в том, что мы в России пребываем в рамках какой-то другой цивилизации. Не хочу сказать, что она другого качества, хотя может быть и так. Она - где-то в стороне, справа или слева. И отстает на какой-то исторический период. Возможно, это отставание нормальное. Возможно, это признак уставшей нации. Мы устали оттого, что непрерывно воевали, мало строили, мало создавали. Не выработана народная идеология дома. Даже мифологии такой у нас нет. И это ярче всего говорит о том, как мало у нас внутренних резервов. Здесь главная проблема - отсутствие спокойной, доброй, укорененной идеологии домашней жизни.


Второе - глубочайшая деформация сельского уклада жизни. Вырождение, какое характерно для народов, чрезвычайно отставших от цивилизованного развития. Так вырождаются племена где-нибудь на островах Гвинеи - потому что их отставание от общей цивилизации очень велико. Вот и сельский житель России, который есть отдельная часть нашего народа, сейчас в состоянии падения, пике. Это очень опасно.


- Как со всем этим связан ваш фильм?


- Впрямую. Все мы пытаемся искать каких-то опор. Ищем их и в европейской истории. Но нацизм родился и получил грандиозное развитие именно в рамках европейской цивилизации. Это значит, что европейская цивилизация никаких гарантий нам дать не может. И если мы пытаемся примерить к себе критерии европейской жизни, то надо помнить, что европейцы, несмотря на традиции, на многочисленные культурные и исторические прививки, не смогли уберечься от нацизма. Я имею в виду нацизм даже не в политическом контексте Меня интересует нравственное падение огромного числа людей. Дело ведь не в Гитлере - больном человеке, несчастном глобально, от рождения до смерти. Дело в том, что нацизмом оказались заражены миллионы злых, жестоких людей.


- Это уже касается и России...


- Мне кажется, и по характеру своего поведения, и в социальном и в ментальном смысле мы очень предрасположены к нацизму. Я постоянно бываю на юге России и мне иногда страшно становится - так все похоже. Моральное и социальное унижение людей, падение культуры. И какое малое значение имеет в жизни российских людей даже такая категория, как государство! Еще меньшее значение имеет культура. Не могу забыть, как множество раз я был свидетелем крайне злобной реакции людей на симфоническую музыку, на звучащих по радио Шостаковича, Прокофьева, Чайковского. Это одно из самых печальных впечатлений от моей родины - нежелание понимать, думать. Постоянное стремление перевалить часть своих гражданских обязанностей на чьи-то плечи. Вообще, русские люди, казалось бы, по природе большие государственники - они все время об этом говорят. Но никогда об этом не думают. Странно. И очень тревожно.


- Вы неоднократно признавались в том, что кино для вас не является важнейшим из искусств. Скажите, что для вас кино как для художника?


- Как ни странно, это мой интерес к жизни. Чем и диктуется странная для многих контрастность в выборе тем. Во Франции мне говорили, что никак не могут вычислить автора, угадать, что он будет делать в следующий раз. Некоторых это почему-то раздражает. На что я могу искренне ответить: в этом выражается мой интерес к жизни. Мне не хватает ни финансовых, ни технологических средств для того, чтобы этот мой интерес к жизни превращать в какое-то особенное искусство. Поэтому ни одну картину мне не удалось снять до конца по режиссерскому сценарию. Но я этим живу. Как ни странно, с помощью этой деятельности я с миром общаюсь. Мне потому и трудно это все даже для себя сформулировать - страшновато. Нельзя так обращаться с собственной жизнью. А теперь я понимаю, что себе врать невозможно. И конечно, для меня кино - попытка жизнь свою сложить, ее организовать.


Эстетически кинематограф не представляет для меня сколько-нибудь единой системы - как, например, литература. Слишком очевидна примитивность его природы.Он вторичен по сути своей. У музыки он берет гармонию, у живописи - колорит, у фотографии - композицию, у литературы - сюжет и характер организации мысли. Он все время что-то откуда-то берет. И иначе существовать не может. Эта его неприкрытая, агрессивная нагота приводит меня в состояние растерянности.


Есть еще одна проблема, я ее остро чувствую и как зритель, и как автор. Кино - явление волевое. Зритель садится в зал - и начинается насилие. Композиция моя, музыка моя, актеры мои, сюжет мой, темпоритм мой, обращение со временем мое. Я все время пытаюсь добиться, чтоб меня было как можно меньше. Разными средствами. Или введением в картину реальных человеческих характеров вместо характеров драматургических. Или с помощью придания откровенно художественных черт тому, что для многих людей связано с документальным исследованием. Не знаю, насколько все это получается, но я пытаюсь. Понимаю, что это долгий путь и так просто его не пройти. Нужно какое-то принципиальное открытие. В кино должен придти человек, который это открытие сделает - попробует избавить кино от того, чем оно гордится.


Литература велика тем, что оставляет человека в рамках, в догмах культуры (что очень благородно), но дает ему все степени свободы. И при этом многого от человека требует. Читать - огромный труд. Это тяжело и физиологически, и интеллектуально, и нравственно. Смотреть - легче. Поэтому людей читающих год от года все меньше. И меня постоянно мучит сознание того, что своими фильмами я отрываю людей от этого занятия - из слов добывать образы, смысл, мысль. Как будто участвую в разрушении обожествляемого мною гармоничного мира. Кино воспитывает глобальную лень. Души, совести, мозга. Воспитывает некие барские черты - потому что человек, привыкнув к изображению, начинает требовать смены картинок. А это уже хирургическая операция. И она означает, что у человека уже что-то усечено.Знаете, у Тарковского об одном из героев сказано: у него нет органа, которым чувствуют. Занимаясь визуальными реализациями, кино этот орган удаляет. Вырезает. Иногда - вырывает. И чем моложе человек, чем раньше он поступил на этот стол, тем больше вероятности, что кто-то из кинорежиссеров этот орган у него вырежет.


Речь даже не об ампутации.Ампутация - видна. А это операция незаметная. И только потом обнаруживается, что человек уже неспособен чувствовать. Очень серьезная вещь, серьезнее любой экологической проблемы. Все ошибки нашего общества так начинаются: нет этого органа!


- И потому вы хотите приблизить "Молох" к литературе?


- Да, видеоверсия "Молоха" будет ближе к литературной форме. Больше пространства, добавятся новые эпизоды с Евой Браун, с Магдой Геббельс, с Гитлером. Будет немного другая атмосфера в изображении, появятся новые музыкальные компоненты. Короче говоря, это будет попытка изменить эстетическую физиономию картины применительно к другому формату изображения. И это еще одна художественная ступень. Картина для большого экрана и для малого - разные вещи. И в киноверсии есть вещи, которых я прежде не делал. Чего-то не умел, до чего-то не мог еще дойти. Я на каждой картине учусь, и это процесс, который не останавливается.


Главная проблема для меня сейчас в факторе времени. Время - единственная материя, с которой режиссеры, слава Богу, никогда не смогут справиться. Одни понимают, что ее нужно хотя бы уважать. Другие пытаются бороться, встать над временем, но это та реальность, которую не перешагнешь. И если однажды это удастся, то ничего хорошего не выйдет. Потому что ведь должно же быть что-то, что ограничит произвол режиссера. Хотя я уже не знаю, можно ли остановить вал этой агрессии кино и телевидения.


- Что можно ему противопоставить?


- Нам всем надо условиться об едином понимании основных терминов. Искусство - это что? Оно открывает нам нечто новое? Или просто повторяет одно и то же, ибо в этом есть нравственная, гигиеническая потребность? Я как раз считаю, что - второе. Искусство должно постоянно повторять одно и то же. Как бы назойливо это ни выглядело. Вот я собираю съемочную группу и говорю: представьте себе, что мы все в белых халатах, мы - персонал больницы. Согласно клятве Гиппократа, наша задача - вылечить. Судить не вы будете. Вы не делайте смертельных инъекций, не подсовывайте плохие лекарства, выполняйте свою работу честно. А судить будут общество и Бог. Не вылечим эту болезнь - она перекинется дальше. Не поймем, чем можно ее блокировать, - дальше расползется.


"Молох" - абсолютно медицинская работа. Может, она не столь благородна и возвышенна, может, не настолько изысканна, но это работа. Меня ужас охватывает, когда я вижу русский нацизм. Я чувствую невообразимый кошмар того, что из него может проистекать. Как же мне не попытаться хоть как-то повлиять на ход событий!


Однажды я совершил серьезную ошибку. Нравственную. О чем всегда жалел. По возрасту и гражданскому самочувствию я мог стать на сторону людей борющихся - но этого не сделал. Я был студентом, вокруг сажали за диссидентскую деятельность, а я ни одного такого поступка не совершил. Потому что считал: у меня нет воли и запаса жизненных сил, нет достаточной сообразительности и ума. Надо получить образование, сформировать себя - а уж потом... Это была серьезная ошибка. Может, и всего моего поколения, но моя - точно. Мне за нее стыдно. Я жил в Горьком, мог собрать деньги и поехать в Москву, чтоб хотя бы пожать руку этим людям, выразить им солидарность, - но не сделал этого. Помню: поступал на исторический факультет университета и сдавал экзамен, напротив сидели два молодых преподавателя. У них был маленький приемник. Я отвечал на вопрос, а они мало меня слушали, а слушали свое радио, и лица у них были отстраненные. Я получил пятерку и вышел радостный, спрашиваю - что они там слушали? Да ведь войска в Чехословакию ввели! - ответили мне. И я ничего особенного не почувствовал. Было тревожно, но - не более. Не могу этого себе простить.


Я очень не люблю современную государственную структуру в России. Я ее не люблю за бездарность государственной организации. За неталантливость государственной жизни - от верха до низа. Я вижу бездарно организованное местное самоуправление. Абсолютно непрофессиональное занятие домом своим. Я хорошо помню, как занималось этими проблемами наше прошлое государство - кургузо, часто глупо. Но они там четко понимали: эта задача у государства есть! Сейчас этого понимания нет вовсе. И мы все ближе к пропасти.



Валерий Кичин

Источник:: "Известия"
http://www.film.ru/
Следующая

Комментарии посетителей (0)
 
Команда "А"
В предыдущей картине Джо Карнахана по отношению к одному из персонажей прозвучала убийственно точная фраза: 'Он подражатель,...
Секс в большом городе 2
Саманту настигла треклятая менопауза, поэтому во время завтрака она пожирает щедрыми горстками таблетированные эстрогены....
СуперМакГрубер
Эту скабрезную, как надписи на стенах общественных туалетов, комедию делали вполне себе вменяемые резиденты популярного...
Предложения партнеров
гостиница Катерина Сити Москва
Copyright © RIN 2004-.
Rambler's Top100