Кино > Интервью > подробно

Интервью

Мы - люди-амфибии

Ребята, а вы можете как-то определить для себя девяностые годы?


Миша: Из-за пришедшей свободы и огромного количества возможностей в девяностые годы очень многие люди изменились. Не все в лучшую сторону. Меня Бог миловал - большинство моих приятелей, получив большие деньги, остались прежними. Но я знаю других людей, которых поменяли большие деньги и большие возможности. Неприятно, что сейчас слишком много разговоров о деньгах. Но это естественно. Говорить-то можно. Думать столько нельзя.


Ваня: Ревущие девяностые - мы так их называем с Тиграном Кеосаяном. Помните девяносто четвертый- девяносто пятый? Кого-то беспрерывно вокруг убивали, какие-то огромные деньги крутились... Я тогда зарабатывал вообще прекрасно. Все было очень подвижно. Я много ездил по всему миру. Я сделал первую татуировку. Однажды я сидел, страшно уставший, с друзьями в клубе "Эрмитаж". Все сверкало, играла музыка, танцевали гражданки, другие гражданки проходили мимо, похотливо поглядывая... И вдруг меня озарило: ведь именно так я и представлял себе свою взрослую, успешную жизнь в подростковом возрасте! Я это понял и сидел такой грустный, флоризелеобразный...


- А душевное удовлетворение?


М.: Я не испытываю. Но это зависит от перипетий моей личной судьбы и еще от того, что в девяностых произошло взросление, обусловленное тем, что очень много людей уходит. Раньше никто не знал, что такое наркотики, а теперь знают, а многие уходят из-за нервов, потому что девяностые годы нервнее, чем предыдущие. Стало больше знакомых, потому что на похоронах всех видишь. И на похоронах, как правило, эти встречи и происходят.


- Страха, что ты следующий, не возникает?


М.: Нет. У меня другое - не страх, а полная уверенность в том, что лет через десять что-то жуткое будет. Армия, грубо говоря, готова. Сейчас огромное количество беспризорных, больше, чем в Гражданскую войну. Им лет по пятнадцать, это малолетки, отморозки, которые воспитали себя сами. Я не боюсь войны, потому что не могу бояться неизбежности. Но, по моим размышлениям, она будет. Потому что нервы у всех на пределе. Хотя это сейчас, может быть, лет через пять все изменится.


- В начале девяностых вам было за двадцать, сейчас - за тридцать. Вы себя сейчас ощущаете еще юношами или зрелыми мужчинами?


В.: Физиологически я очень не хотел бы оставаться молодым человеком. И не люблю, когда говорят о молодом поколении, я вообще не верю в поколения, бред это какой-то. Я хотел бы быть стариком. В природе очень мудро все устроено. В молодости ты многое хочешь, но при этом многого не можешь. В зрелости многое можешь, но уже не хочешь, а когда ты старик и в маразм впадаешь, то становишься как ребенок. Уже больше, чем взрослый, хочешь и, как не совсем вышедший из зрелого возраста, еще пока можешь. Разумно устроено. Я хочу еще поудивляться перед смертью.


М.: Ваня с Гариком Сукачевым часто шутят - вот, будем старыми пердунами, будем бить палкой детей, а я посмеиваюсь. Не знаю. Мне вообще жалко стариков не за то, что они старые, не могут ходить, болят у них суставы. А потому, что они знают много. Они абсолютно точно знают, что такое предательство, что такое злость человеческая. Когда в старости старики становятся совсем детьми, мне кажется, что это такая защита от многих знаний.


Никита: А я не чувствую изменений в своей личности с тех пор, как себя осознаю. Я не ощущал себя в восемнадцать лет молодым, или в пятнадцать тинэйджером, или сейчас, в тридцать пять, человеком среднего возраста. Мое мироощущение не меняется, я не знаю, сколько мне лет. Наверное, потому, что чувство ответственности за других у меня было всегда. Я никогда не был таким свободным цветком в поле, я все время ощущал, что вот кому-то я должен, кто-то должен мне. Даже когда мои дети появились, я не почувствовал, что для меня что-то изменилось в связи с их рождением.


- А чего вы сами не умеете, но хотели бы, чтобы умели ваши дети?


М.: Мои сыновья, Никита и Николаша, уже умеют немножко играть на музыкальных инструментах. Никита на скрипке играет, Николаша - на фортепиано. Я-то на гитарке в подъезде играть учился... Еще бы хотелось, чтобы они не относились, как я, к знанию иностранных языков. Я, когда нахожусь за границей больше чем два или три дня, начинаю говорить на собственно выдуманном эсперанто из английских слов - из того небольшого багажа, который у меня есть, составляю какие-то чудовищные предложения. А учить лень.


- Ваня, а когда твои три дочки подрастут, ты превратишься в строгого отца? Будешь отгонять от дома молодых людей, пряча в рукава халата свои татуировки?


В. (смеется): Нет, я думаю, нет. Татуировки прятать не буду. А молодых людей буду критиковать и высмеивать. Не знаю. Лишь бы дочки в подоле не принесли до свадьбы. Я постараюсь убедить их, что девочка должна замуж девственницей выходить.


- Сложновато тебе придется в наше-то время...


В.: А что, у них среда хорошая, церковные дети в основном. Учиться они будут среди своих.


- А если они познакомятся с детьми твоих товарищей по тусовке, которые будут иначе воспитаны? Запрещать будешь?


В.: Сам знакомить не буду. Но не буду настаивать на разлуке, если они познакомятся.


- Средний возраст, наверное, так называется потому, что у большинства есть и дети, и родители. У двоих из вас родители знаменитые. Вы воспользовались возможностями, которые дало происхождение, или что-то упустили?


М.: Наверное, какие-то возможности я упустил. Всегда лысо мне становилось, когда интервью начинались с вопроса "А легко ли быть сыном Ефремова?". Уже не легко и не тяжело, я так свыкся с этим... Сознание того, что я могу подставить родителей, всегда присутствует, но иногда при моем бурном характере я жил по принципу "Назло папе отрежу себе уши, назло маме нассу себе в штаны". Я надеюсь, что больше такого не буду практиковать. Я взрослый. Хотя мне жаль.


Н.: У меня до четырнадцати лет не было телевизора, мы читали книжки. И была проблема с полками, мы делали доски на гвоздях и ставили книжки. Я море в первый раз увидел в шестнадцать лет. Мы не ездили отдыхать на курорты, в дома отдыха - плавали на байдарках и ездили в Подмосковье. Людям нашего поколения, которые, как я, росли среди книжек, совершенно не было стыдно за то, что у них нет холодильника или телевизора, но они гордились Солженицыным, перепечатанным на ЭВМ. И я такой. И я не изменюсь, как бы ни изображал из себя администратора - я ведь директор отцовского музея - или бизнесмена. Мне кажется, мы не можем представлять все свое поколение, мы - определенная его часть, творческая интеллигенция. В нашем поколении есть и те ребята, которые через Афганистан прошли... Я, кстати, когда-то хотел написать заявление, чтобы меня отправили туда.


М.: А я его написал. И отдал. Я служил в Вышнем Волочке. Через неделю приехала моя мама. И меня не пустили.


- Миша, а зачем ты это сделал-то?


М.: Честно говоря, все дело в том, что в армию я попал весной. И понял, что зиму я там не выдержу. А в Афгане, мне казалось, тепло.


- Ваня, а кто твои родители?


В.: Когда я родился, моему отцу было шестьдесят два года, маме - девятнадцать. Мама училась на экономиста, а папа был военный хирург. После войны он уволился, стал главным врачом в доме отдыха. До пятого класса я жил в деревне, за мной смотрели бабушка и прабабушка, а я, злобный бутуз, бегал с деревенскими мальчишками. Моя бабушка была кассиром в сельском клубе, так что я тоже был мажором - маленьким сельским мажором. Потом я приехал в Москву, родители уже разошлись. В детстве хотел стать волшебником. То есть я хотел, конечно, быть и рыбаком, и моряком, и летчиком, и клоуном - но не по очереди, а сразу. Ближе всего к этому оказалась профессия режиссера.


- Были у тебя сложности в общении с мажорами? У них и деньги, и связи...


В.: Конечно, мне всю жизнь хотелось на машине хорошей проехаться, в ресторан - ну чего там еще подростки хотят. Барышень хотелось изумлять, на предмет привлечения чувств. Но я понимал, что, с другой стороны, мажорам никогда не будет доступна жизнь Гекльберри Финна. И потом я всегда был уверен в своем успешном и гениальном будущем.


- А сейчас есть ощущение, что многие из нас, которые очень хорошо начинали, из-за слома времен не смогли продолжить. Не обидно ли вам, что то, чего вы добились, неадекватно открывавшимся возможностям?


Н.: Я с восторгом узнал из одной телепередачи, что Ваня - автор двухсот сценариев для кино. Мне не кажется, что такой человек не реализовался в своей профессии. Или, допустим, Миша, сделавший несколько самостоятельных спектаклей, причем в таких театрах, как МХАТ и "Современник". У меня был где-то десяток главных ролей в кино. Да, не в самых удачных фильмах и не так чтобы сильно гениально я работал, но для актера это тоже не так плохо. Если бы не сломалась кинематографическая ситуация, Миша был бы суперстар! Он начал сниматься в детстве, снялся в двух фильмах, которые увидела вся страна, и в основном его воспринимают по этим фильмам. Пятнадцатилетнего Мишу помнят! Так что сказать, что сделано мало, не совсем справедливо о нас. Но у меня родилась как-то такая фраза: "Об меня сломалось время". И сразу я добавил вторую, почти стихи получились: "Я капля, переполнившая чашу". Мы жили последние лет пятнадцать в состоянии, когда пришло время разбрасывать камни. Когда форма не держалась. Создавались театры и тут же разваливались. Возникали какие-то кинообъединения и тут же уничтожались. Есть тысяча материальных объяснений: денег нету, украли, мафия, застрелили, страна распалась. Но дело не в этом. Это было время, когда форма, в которой мы родились и существовали много лет, себя изжила. Она разрушалась. Будет время - и я его жду, кстати говоря, с тоской, - когда надо будет собирать камни. И это еще куда ни шло, но потом придет время закостенелой формы. Я езжу иногда в западные страны и эту форму там вижу. В такой форме лепить какие-то свои куличики будет очень просто - ветер не дует, куличики стоят не то что десятилетиями, а веками. А сейчас, на этом ветру, который был в последние пятнадцать лет, можно было написать хоть пятьсот сценариев - и даже не приблизиться к нише, которую занял, к примеру, Рустам Ибрагимбеков.


- Ваня, ты был всегда человеком на грани фола, а потом подался в церковь, стал верующим. Это попытка обрести стержень, который мы как бы потеряли?


В.: Ребята, если бы у меня был стержень, который я потерял, это было бы крайне обидно. Но у меня и не было никакого стержня. Я серьезно отношусь только к двум вещам - к церкви и к семье. На всем остальном я зарабатываю. А если заработок ведет к популярности, это приводит опять же к деньгам - за популярность больше платят. Дело не в стержне, а в том, что время нас превратило в амфибий. Мы - люди-амфибии, мы Ихтиандры. Мы и в воде живем, и на воздухе. Ребята как угодно поэтично это могут формулировать, но поскольку мы сверстались во время хаоса, мы и крылья, и плавники отрастили вместе.


- Есть такое понятие, как кризис среднего возраста, - фильм Сукачева так назывался. И ваши вещи - и Ванина пьеса "Максимилиан Столпник", и Мишин "Демон" - осознанно или неосознанно отражают его. Человек многого добился и понимает, что в любой области он может за что угодно взяться и все у него получится, но кризис у него потому, что он не знает, тем ли занят.


М.: У меня такое ощущение, что я родился, прожил лет типа до одиннадцати, и пошел кризис среднего возраста. И все не кончается. А выражается он в том, что каждое утро тебе кажется, что то, чем ты занимался вчера, неправильно.


Н.: Кризисы я переживал разные. Это смена какой-то позиции, иногда мировоззрения. И фильм Гарика, он тоже об этом в какой-то степени. Гегель говорил о том, что количество переходит в качество и происходит скачок. Мы впускаем в себя жизнь, а потом информация, которую ты набрал, неважно какая, просто начинает ломать тебя изнутри. Иногда этому способствует удар извне - допустим, тридцатипятилетие твое или развод. Я считаю, что кризисы и есть подтверждение того, что мы живем.


В.: Наши проблемы возникают из-за того, что все хотят найти конечную точку. А задача, доля России в мире - как раз не дать миру дойти до какой-то точки. Иначе будет катастрофа. И в искусстве задача русских людей - представлять среднюю полосу. Россия - это нейтральная полоса. Если русский человек начинает американизироваться, он превращается в каменного истукана. Если идет к Востоку - становится шизофреником. А мы вечные пилигримы. Вечная нейтральная полоса.


- И как, получается представлять эту среднюю полосу в искусстве? Что сделало наше поколение в культурной жизни за эти десять лет - готовило почву?


М.: То, что мы сделали, невозможно осознать. Размышления на эту тему будут либо саморекламой, либо глупостью. Сейчас идет куда более мощное в восприятии мира поколение, которое танцует в дискотеках и просиживает за Интернетом, может быть, оно нас и не вспомнит. И мы останемся такой прослоечкой, которая выжила, когда все это менялось. Эта информационная революция мне напоминает другую, когда появились телефон, радио, лампочка... Но я не уверен, что знания - это информация. У меня есть такое размышление, что информация - это развлечение. А знания - это нечто другое.


В.: Самое главное, что мы сделали, - мы закончили этот этап культуры на романтической ноте. Кода у нас - романтика. Гарик Сукачев, Толик Крупнов, Чиж - у всех в творчестве превалирует романтика. Кинематографисты в этом смысле подкачали, но они чуть-чуть старше. И второе - мы подготовили почву для рождения следующей культуры. Будет технотронный век, соответственно, и культура склонна к синтезу. Сейчас творческий человек может существовать только по одной модели - Леонардо да Винчи. То есть быть одновременно и музыкантом, и кинематографистом, и художником... Все будет новое, но базироваться будет на старом. Ничто не пропадет, но все изменится.


- Ты как себя будешь чувствовать в этой ситуации?


В.: Легко. Я буду одним из ее идеологов. Девяносто процентов не впишется, остальные пять будут имитировать, что они в ситуации. А новых нужно ждать лет десять-пятнадцать. Глобальный сдвиг будет именно тогда, когда появятся люди, которые выросли во всем этом. А мы подготовим для них почву, и одни из нас будут радостно жить, радуясь достигнутому, другие кряхтеть, ругая молодежь и вспоминая времена, когда все было по-другому, третьи найдут еще что-нибудь. А я надеюсь, что тогда окончательно уйду в церковь. Это вне времени и это единственное место, где я чувствую себя комфортно, по большому счету. Где никого нельзя использовать.


- Какая самая большая беда нашего поколения, как вы думаете?


В.: Самая большая беда нашего поколения - это тотальное отсутствие времени. Моя мечта - бытовая, я глобалку не беру, - чтобы в сутках было не двадцать четыре часа, а сорок восемь.


М.: Самая большая беда нашего поколения - это отсутствие ответственности. Я хочу, чтобы наконец к нам более или менее начали серьезно относиться. А если к тебе серьезно относятся, ты и становишься ответственным.


- А пьянство и наркотики вы бедой считаете? Вот раньше творческий человек был просто обязан пить, иначе его не считали талантливым. У вас с этим делом как обстоят дела?


М.: Я себе иногда позволяю, иногда не позволяю. В зависимости от ситуации. Чаще не позволяю. Я очень переживаю за эти срывы. Чувство вины есть у каждого пьющего человека, оно называется абстинентный синдром. И это чувство вины и позволяет долго-долго обходиться без выпивки. Мучаешься, запоминаешь эту муку и не пьешь.


В.: Я, признаться, очень долго не пил, я лет до двадцати пяти вообще в рот не брал алкоголя. Был равнодушен. Потом начал, конечно. Но компания или какой-то случай для меня вовсе не повод, чтобы выпить. Просто приходит время, раз в три-четыре месяца, - и я абсолютно без всякой причины дня три могу выпивать. Потом я чувствую себя отвратительно, это для меня - ад. Но после этого опять появляется энергия.


- А наркотики чем являются для нашего поколения - это то же, что алкоголь, или нечто другое?


В.: Я равнодушно отношусь к наркотикам. В какой-то степени печально, что я до такой степени не ощущаю их вред. Я в некотором роде фаталист: если человек не может избавиться от этой зависимости, то уж ничего не поделаешь. Человек должен за себя бороться.


- Что бы вы хотели изменить, если бы могли вернуться на десять лет назад?


М.: Я бы не пошел во МХАТ. С профессиональной точки зрения то, что я пошел во МХАТ, наоборот, хорошо. Но я очень много узнал нехорошего о людях именно там.


В.: Я бы часть друзей поспасал - одного в кафе не отпустил, где его убили, другому кольнуться не дал, чтобы он не умер, не задохся собственным языком. Машину не разбил бы. Татуировки сейчас не сделал бы уже. Я никогда не жалел о том, что их сделал, но сейчас я уже другой человек. Как и все мы, в общем-то.



Олег Горячев, Жанна Сергеева

http://www.film.ru/
Следующая

Комментарии посетителей (0)
 
Край
Созданная при поддержке 'Первого канала', отчасти спродюсированная ОАО РЖД, вдобавок ко всему прочему отправленная...
Убийца внутри меня
Сначала скандально известного 'Убийцу внутри меня' яростно освистали на 'Сандэнсе', чуть позже уже несколько скромнее...
Детям до 16...
Лея любит Кира, который любит Дашу, которая любит Макса - такие нехитрые геометрические связки никому не в новинку, более...
Предложения партнеров
Сетап RU - как сделать бесплатный хостинг для сайта.
Copyright © RIN 2004-.
Rambler's Top100